Глава 1
Происхождение проблемы дедукции категорий

«Бесспорное достижение теории познания Канта – новый взгляд на соотношение созерцания и интеллекта. В семнадцатом столетии соперничали два противоположных направления в теории познания – сенсуализм и рационализм. Сенсуалисты полагали, что главную роль играет чувственное познание, рационалисты соответственно отдавали предпочтение интеллекту. Ни та, ни другая школа не видела принципиальной разницы между двумя видами познания. Для сенсуалистов логическое познание было лишь усовершенствованной чувственностью («В разуме нет ничего, чего не было бы в чувствах», – говорил Дж. Локк.), для рационалистов чувственность выступала как своего рода интеллект в потенции. Кант подчеркнул несводимость одного «ствола познания» к другому: «Ни одну из этих способностей нельзя предпочесть другой. Без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один нельзя было бы мыслить. Мысли без содержания пусты, созерцания без понятий слепы». Научное знание представляет собой синтез чувственности и рассудка [2. С. 48].»

Признание того «что понятия рассудка происходят из независимого от чувственности источника [2, С. 45]» «имело исключительную ценность для Канта в качестве универсального методологического принципа метафизики. Он думал, что большинство заблуждений в этой науке связано со смешением рассудочного и чувственного познания (там же)».

Возникает вопрос: как взаимодействуют эти непересекающиеся «стволы познания»? Кант отвечает что именно «категории служат компонентами синтеза чувственности и рассудка. Они проникают в чувственность, делая ее осмысленной, подлинно человеческой. По Канту, категории априорны, хотя они вовсе не являются врожденными, а созданы нами самими в ходе «эпигенеза чистого разума [3. С. 50]». Тем не менее перед Кантом встает проблема доказательства априорного происхождения категорий, так как в противном случае пришлось бы принять сторону либо рационалистов либо сенсуалистов и пришлось бы отказаться от независимости, «непроницаемости» чувственности и рассудка. Для разрешения этой проблемы Кант проводит трансцендентальную дедукцию категорий.

«Трансцендентальная дедукция – в отличие от эмпирической, указывающей коренящиеся в опыте причины, помогающие осознать то или иное понятие (А85/В117) , -- должна оправдать возможность априорного применения чистых понятий к предметам (там же), т. е. в частности, возможность априорного познания предметов с помощью категорий (В168). Кант устанавливает, что объектами подобного познания могут быть только явления как предметы возможного опыта (А92-93/В125 – 126; А128 – 130). Конкретизируя цели дедукции, Кант замечает, что в дедукции должно быть показано, что категории суть априорные условия возможного опыта и его предметов. Лишь в этом случае будет объяснена возможность априорного познания предметов через категории (А93/В126). Иными словами, дедукция призвана продемонстрировать необходимую связь между категориями как чистыми понятиями рассудка и явлениями как предметами возможного опыта (А93-94/В126; А129) [2, С. 5 – 6]».

На Канта большое влияние оказала философия Юма. «Я охотно признаю, что напоминание (Erinnerung) Дэвида Юма было именно тем, что много лет назад впервые прервало мой догматический сон и придало моим исследованиям в области спекулятивной философии совершенно другое направление» (4, С. 260; 4, С. 11) (цит. по [2, С. 28]). Попытки опровергнуть Юма в конце концов и привели Канта к трансцендентальной дедукции категорий (хотя по мнению Б. Рассела «он изобрел наркотик, который оказался в состоянии усыпить его снова [4, С. 220]). Поэтому следует более подробно рассмотреть кантовскую интерпретацию Юма, которая была реконструирована В.В. Васильевым.

«Согласно «Пролегоменам», «Юм отталкивался главным образом от…понятия связи, причины и действия (Wirkung)» и «потребовал от разума, необоснованно утверждающего, будто он породил это понятие в своем лоне, ответить, по какому праву он мыслит себе, что нечто может быть таким, что благодаря его полаганию, необходимо должно полагаться еще что-то другое». Юм «неопровержимо доказал, что для разума совершенно невозможно такую связь мыслить a priori и из понятий, так как эта связь содержит в себе необходимость, а между тем нельзя понять, каким образом от того, что нечто имеется, необходимо должно также быть нечто другое». Отсюда Юм сделал заключение, что «разум совершенно обманывает себя этим понятием и ошибочно принимает его за свое собственное детище, тогда как оно есть не что иное, как незаконнорожденное дитя (Bastard) воображения», «оплодотворенного опытом». Получается, что «разум совершенно не способен даже вообще мыслить подобные связи (так как в этом случае его понятия были бы просто вымыслами (Erdichtungen)), и что все его якобы a priori существующие познания суть не что иное, как обычные опыты, но неправильно обозначенные» (4, С. 8 – 9).

Приведенные цитации позволяют набросать примерную схему юмовских аргументов, оказавших столь существенное влияние на Канта. Во-первых, внимание Юма было сосредоточено на проблеме причинности. Во-вторых, Юм предпринял попытку доказать, что это понятие не может принадлежать разуму или рассудку, но возникает как незаконный продукт опыта и воображения. Мы видим, таким образом, некоторый аргумент, приводящий к заключению о нерассудочном происхождении понятия причинности. При этом надо отметить два обстоятельства. С одной стороны, очевидно, что именно вывод Юма о нерассудочном происхождении понятия причины представлял опасность для Канта и стал предметом его будущих исследований: «Вопрос был не в том, правильно ли понятие причинности, пригодно ли оно и необходимо ли для всего познания природы: в этом Юм никогда не сомневался; вопрос был в том, мыслится ли a priori это понятие разумом и имеет ли оно, таким образом, независимую от всякого опыта внутреннюю истинность…вот насчет чего Юм ожидал разъяснения. Ведь речь шла лишь о происхождении этого понятия, а не о необходимости его применения» (4, С. 10) [2, С. 30]».

«Из этого следует, что юмовские аргументы касаются не столько возможности абстрактно помыслить причинную связь между событиями, сколько доказательства возможности существования необходимо связанных событий. Если так, то аргументация Юма приобретает следующий вид: поскольку разум a priori не способен доказать возможность существования каузальных связей, понятие причины не принадлежит разуму. Далее, ясно, что доказательство возможности в данном случае может быть осуществлено только через доказательство действительности хотя бы некоторых причинных связей – иначе оно оставалось бы в рамках «вымысла». Однако поскольку оно должно быть априорным доказательством (это вытекает из самого существа проблемы), и так как для разума a priori одно событие ничем не отличается от другого, то доказательство действительного существования каузальных связей тождественно доказательству основоположения о причинности – «каждое событие имеет причину» (меньшего не дано!). Теперь аргументация Юма выглядит так: поскольку разум не способен a priori доказать основоположение о причинности, понятие причины возникает из опыта [2, С. 31-32]».

«Два варианта кантовского видения аргументов Юма не противоречат друг другу и могут быть сведены к единому прообразу: 1) общее положение, или большая посылка – если невозможно a priori доказать основоположение о причинности, то понятие причины возникает из опыта, 2) меньшая посылка – невозможно доказать основоположение о причинности и 3) заключение – понятие причины есть продукт опыта и воображения [2, С. 32]».

«Исходя из всех изложенных выше соображений, именно этот аргумент вывел Канта из «догматического сна», забегая же в перед, отметим, что его большая посылка, расширенная и на другие понятия чистого рассудка, лежит в основании трансцендентальной дедукции категорий, сама же дедукция является развернутым опровержением, также расширенной меньшей юмовской посылки. Мы, таким образом, находимся у самых истоков трансцендентальной дедукции категорий [2, С. 33]».